кто-то - Валентинов день, многие, судя по фленте, отмечают каждый свое, а вот мы здесь отмечаем День Друзей. Посему - с праздником, друзья, и пусть будет у вас и любовь, и дружба, и все остальное в ассортименте
Англия. 10-летняя Джейн Трогмортон обвинила одну старушку 76 лет, по имени Элис Самуэл, в том, что из-за этой ведьмы у нее начались судороги. Обвинения поддержали четыре сестры Джейн и слуги ее отца, Роберта Трогмортона, сквайра. Другом Трогмортона был сэр Генри Кромвель, жена которого очень верила в колдовство. Она решительно отрезала прядь волос у старухи, и дала своей подруге, матери Джейн, чтобы та сожгла волосы ведьмы. Народное средство от колдовства, как все знают. Наутро леди Кромвель пожаловалась, что всю ночь ее мучали кошмары. А через два года леди умерла. Почему-то ее муж решил, что в смерти его супруги виноват случай двухлетней давности. Элис (а заодно ее дочь и мужа дочери) судили, признали виновными в смерти леди Кромвель, и повесили.
Шотландия. Совершенно безумная история, заставляющая пожалеть о том, что королева Елизавета так легкомысленно оставила трон своего королевства двоюродному племяннику. Когда король Джеймс решил жениться, то прибытие невесты задержали страшные штормы. Чуть не утонула, бедняжка. Что ж, тогда король сам решил плыть к своей невесте на помощь – и тоже попал в шторм. Кто виноват? Ведьмы. Джеймс действовал с размахом, и арестовал сразу 70 человек. Непонятно, по какому принципу.
Поскольку дело было в Шотландии, обвиненных пытали. И кто-то из них навел короля, самолично участвовавшего в допросах, на имя Фрэнсиса Стюарта, который, якобы, с ковеном ведьм вознамерился разделаться с монархом. Арестованные были казнены, а король, вдохновленный пытками, написал свою «Демонологию». Говорят, с годами он поумнел, но в молодости Джеймс, похоже, был не в себе, мягко говоря.
Англия. Один из самых знаменитых процессов. Обвиняемых было 12, а обвинение – убийство десятерых человек. Приговор: 11 повешенных за ведьмовство. Необычным было и то, что шестеро обвиняемых принадлежали к двум семьям, Четтоксам и Демдайкам, возглавляемых женщинами за 80, и состоящих во враждебных отношениях.
Обвинения были не только в убийстве, но и в порче, шантаже, краже овец. При помощи колдовства, конечно. А главным свидетелем обвинения была девятилетняя девочка из клана Демдайков. Король Джеймс в своей «Демонологии» отдельно приказал считать детей полноценными свидетелями.
Англия. Очень запутанный процесс, где обвиняемых было много (пять, как минимум), и обвинялись они во всех известных грехах от убийства до наложения заклятия на свиней.
Англия. И здесь обвинителем выступила 14-летняя девочка, обвинившая троих своих родственниц в ритуальных убийствах и каннибализме (нет, не съели, а высосали кровь). То есть, изначально обвиненных было восемь, но перед судом предстали трое. Девица рассказывала невероятные истории о целом заговоре ведьм, о ритуальных шабашах и вызове демонов. Это был странный процесс, закончившийся оправданием обвиняемых. Странным потому, что судья объявил обвинения католическим заговором. Девица, по его мнению, была науськана на свою родню священником-иезуитом. Дело в том, что и обвинительница, и обвиняемые принадлежали к одной из старейших местных семей, которую давно разделили на два враждующих лагеря деньги и религия. Исследователи процесса утверждают, что судье правда была понятна сразу, но он провел процесс, чтобы дискредитировать католиков.
Англия. Грустная история о том, как мать и две дочери, прислуживающие в замке Бивер Кастл, были выгнаны за воровитость. Решив взять реванш, они попросили помощи у трех женщин, имеющих репутацию ведьм, и вскоре наследник в замке умер, а дочь заболела. Графиня была уверена в том, кто именно виноват, так что троицу арестовали. Говорят, что мать, будучи в тюрьме, потребовала, чтобы ей принесли хлеб с маслом, поклявшись, что пусть она подавится до смерти первым же куском, если она виновата. Вроде, так и случилось. Во всяком случае, Джоан Флауэр действительно умерла в тюрьме, а ее дочери, Маргарет и Филиппа, признали себя виновными в колдовстве и были повешены. Неизвестно, что случилось с «консультантками», в этом процессе они приговорены не были.
Англия. Здесь поработал «генерал» Мэттью Хопкинс, о котором потом. В 1645 году его стараниями повесили 18 человек, в том числе одного викария.
В 1662 году двух пожилых вдов обвинили в том, что они сглазили 13 детей разного возраста, то есть тот самый типичный случай, когда на ведьм указывали дети. А триггером послужил отказ местного торговца рыбой продать селедку старушке, которая имела репутацию ведьмы. После ссоры, две юные дочки торговца вдруг почувствовали судороги, потом судороги нашлись и у многих других. А кто виноват? Ведьма. Для приговора понадобился всего час, хотя сам суд был богат драматическими представлениями. Обеих старушек повесили.
В 1665 году повесили мать и дочь, как ведьм, но такое время от времени случалось и раньше, вполне рутинно.
А в процессе 1694 года замешан судья Джон Холт, который, вообще-то, остался в истории человеком, который боролся за прекращение судов над ведьмами. Но в данном случае, некую матушку Маннингс обвинили и повесили. Причем, обвинители снова были особами моложе 18 лет.
Англия. Эта история необычна тем, что случилась отнюдь не в глуши, а в городе вполне развитом. Лавочник Томас Истчерч пожаловался городским констеблям, что Темперанс Лойд колдовством вызвала болезнь у Грейс Томас, его невестки. А Сьюзен Эдвардс и Мэри Трембелс видели в компании Темперанс Лойд. Еще две горожанки, Грей Барнс и Доркас Колеман, подтвердили, что и у них были неожиданные боли в коленях, как и у Томас. Этого оказалось достаточно, чтобы всех подозреваемых арестовали и послали на суд в Экзатер. В Экзетере горожане восприняли появление ведьм, как деликатнейшую приправу к своим будням, и суда там ждали, как великого праздника. Не все были идиотами. Лорд Норт даже поругался из-за приговора с королевским судом, припечатав, что если обвиняемые в чем и искусны, так это в искусстве выглядеть виноватыми. Королевский совет признал, что лорд Роджер может быть и прав, но оправдать женщин никак нельзя, иначе народ может решить, что ведьм не бывает. Поэтому женщин приговорили и казнили.
Что же случилось с Грейс Томас? В истории фигурирует какой-то большой черный мужчина, которого видели у дома Грейс в неподобающее время. Чтобы оправдаться, она просто уколола свое колено иглой, и показала ранки сестре. И понеслось. А Темперанс Лойд имела определенную репутацию. Во всяком случае, она верила, что может колдовать.
Шотландия. Одиннадцатилетняя Кристин, дочь лэрда Баргаррана, обвинила шестерых женщин в том, что они ее прокляли, в результате чего у девочки начались судороги. Малышка обожала шпионить и доносить, и как-то донесла на служанку, выпившую хозяйский стакан молока. Служанка в сердцах пожелала девочке, чтобы ее душу черт побрал, и достаточно жестоко за свою несдержанность поплатилась. Кристин просто свела счеты со всеми своими врагами разом. В результате, четыре женщины и трое мужчин (двое из них были, собственно, ровесниками Кристин: Джону Линдси было 11 лет, а его брату, Джеймсу, 14) были повешены, а их тела сожжены. Вернее, казнили шестерых, потому что одна из женщин покончила с собой еще до суда. А одна с эшафота прокляла весь городок и всех присутствующих на казни за глупость.
Ирландия. В этой истории из Вики имеет место быть только 18-летняя Мэри Данбар, которая была не ведьмой, а жертвой, предположительно, одержимой. Судя по новым исследованиям, притворилась одержимой, чтобы стать местной знаменитостью. Восемь человек были осуждены по этому делу, получив год заключения и четыре «сессии» у позорного столба по рыночным дням.
Несмотря на то, что «охоту на ведьм» упорно ассоциируют с «мрачным Средневековьем», началась она во времена Ренессанса. Началась с папской буллы, как водится. То есть, в охоте на ведьм повинен папа Иннокентий VIII, он же Джанбаттиста Чибо из Генуи.
читать дальшеЕсли этот папа и был знаменит чем-то еще, так это делами своего внебрачного потомства, так что подобная энергия в отношении ведьм не может не вызвать подозрения. Ответ, возможно, лежит в том, что ответственность за эту охоту была возложена на Инквизицию. Очевидно, Иннокентий просто приложил свою печать к чужому проекту.
Скорее всего, проект имеет отношение к Генриху Крамеру, делающему карьеру на преследовании евреев, и Якобу/Джеймсу Шпренгеру, который, в принципе, был более заинтересован в реформации церкви, нежели в истреблении ведьм. Крамер написал печально известный «Молот Ведьм», где Шпренгер обозначен соавтором. Правда, в издании 1510 года. Разумеется, до сих пор протестантские авторитеты отрицают, что Шпренгер имеет какое-то отношение к книге, но вряд ли его имя появилось в том издании случайно. Можно предположить, что проект «охоты на ведьм» был попыткой Рима и высших чинов католической церкви отвлечь внимание людей от идей Реформации.
Эта «охота», правда, разгорелась особенно ярко и буквально именно в результате идей Реформации, ведь продолжалась она лет 200. Говорят, что в результате в Европе было уничтожено около 40 000 людей, около 20 000 на столетие, что дает нам 200 человек в год. В основном – в Германии, Франции и… Шотландии, где ведьм взялся преследовать сын Марии Стюарт, король Джеймс. Он даже написал книгу «Demonologie» (www.general-anaesthesia.com/demonologie/index.h...).
Точное число жертв королевской демонофобии не известно, где-то от 800 да 2000. Англия, можно сказать, легко отделалась, только 500 человек максимум.
Половина этих жертв на совести Мэттью Хопкинса, недоучившегося юриста. Карьеру свою он начал в 1645 году, громко, с того, что обвинил семерых женщин в Эссексе в том, что они пытались его убить, наколдовав дьявола в виде медведя. Не знаю, где он набрел на медведя в Эссексе середины 17-го столетия.
Пытки в Англии были запрещены, но Хопкинс знал, как довести жертв до полубезумного состояния и без пыток. Им просто не давали спать. Потом Хопкинс придумал оригинальное по отсутствию здравого смысла испытание: бросить подозреваемую в воду. Утонет – невинна, выплывет – ведьма, которую надлежит повесить.
Скоро вокруг Хопкинса собралась настоящая банда, а сам он объявил себя «Генералом охотников за ведьмами». Два года он терроризировал местное население. Любую женщину могли схватит, раздеть и заняться поисками на ее теле «ведьминых сосков», из которых дьявол сосет кровь. Любой дом, где были домашние животные (а где их не было?), мог быть объявлен домом колдунов.
В принципе, около 70% обвиненных были потом освобождены профессиональными судьями на выездных сессиях суда. Но чего только они не натерпелись до дня суда! По мнению профессора Рональда Хаттона, кровавая баня в Эссексе, устроенная бандой Хопкинса, стала возможной только в результате гражданской войны, оставившей за собой некий вакуум власти, куда немедленно втиснулся Хопкинс. В Сассексе, например, за несколько столетий только 33 человека были привлечены к суду за колдовство, и приговорен из них только один!
Из всех привлекаемых к суду за колдовство, 80% были женщинами. В основном, двух типов. Или старые, морщинистые бабки с блеклыми глазами, или самостоятельные вдовы среднего возраста, принадлежащие к среднему классу. Первые – потому что они просто были похожи на классический, фольклорный образ ведьмы, а вторые – за дерзкий и острый язык независимых женщин. Были ли ведьмами те, кто был осужден и казнен за колдовство? Часть могла быть знахарками, которых именовали «белыми ведьмами». Сдохла корова, несмотря на уход знахарки, умер больной, несмотря на ее отвары – всегда можно обвинить знахарку в порче или убийстве. Главное, чтобы хоть кого-то обвинить в своих невзгодах.
Эссекс устал от Хопкинса за два года настолько, что самозванному генералу запрещали въезд в деревни. Потом даже придумали красивую легенду, что его самого обвинили в колдовстве и повесили. Но это не так. В 1647 году он сам удалился в свое поместье умирать от рака.
Если посмотреть на краткое описание наиболее известных «процессов над ведьмами», то бросается в глаза одна особенность: очень часто обвинителями выступают дети и подростки. В 1668 году подобное случилась в Швеции, в Даларне, но там королевские судьи после первых же поспешных приговоров забили тревогу и создали комиссию, которая быстро поняла, с чем имеет дело (mirrinminttu.diary.ru/p98503412.htm?oam#more1).
И еще один важный момент: в Англии ведьм не сжигали заживо. Пока смотрела материалы по судебным процессам, увидела эволюцию казни через повешение в сожжение на костре. Клише такие клише.
читать дальшеСпешащая к «Белому Льву» Маргарет хмурилась, пытаясь вспомнить, где она могла видеть мужчину у окна борделя, явно спланировавшего все происшедшее. Капюшон плаща она теперь придерживала обеими руками, потому что народа на улицах прибавилось, и на нее постоянно кто-то налетал. Несколько раз она почувствовала легкие движения карманников, и мысленно позлорадствовала: карманных денег у нее от роду не водилось, они ей были просто не нужны, а единственные ценные вещи, брелок Кэтсби и крестик Гарри, она носила на груди.
Почти добравшись до постоялого двора, она, наконец, вспомнила то, что хотела, и нахмурилась еще сильнее. Этот человек принадлежал к штату ее опекуна, несомненно. Она его видела во дворце кардинала своими глазами! Судя по всему, он ее тоже там видел. Впрочем, теперь ее опекун интриговал против ее королевы, так что ничего удивительного в том, что он истребляет курьеров Арагонки, не было. Тем не менее, хоть она и не может заявиться к опекуну, его дворец ей посетить точно стоило. Уж больно наглой была сцена, которой она стала свидетельницей. Наглой, явно предназначенной для того, чтобы кого-то напугать. О человеке, придумавшем такой план, было просто необходимо узнать побольше.
«Да где ж тебя носило!», - налетела на Маргарет Кэт сразу, как та вошла в ворота. «Мастер и мальчики готовят все на площади, а нам еще надо гримироваться, одеваться, инструменты проверить!». «Я в церковь ходила», - попыталась оправдаться Маргарет, но Кэт, трезвая, как стеклышко, и поэтому злая, как шершень, презрительно махнула рукой. «Много проку от твоих молитв, если на тебе лица нет. Иди быстро краситься и косы цеплять! И лютню настрой! Чтобы через час была готовой и в фургоне, мальчики за нами заедут». Сама Кэт уже была тщательно загримирована, но еще не одета в костюм королевы.
В комнате, куда Маргарет вошла довольно поспешно, не было никого, кроме Агаты, деловито разбирающей содержимое своей дорожной сумки. Маргарет, раздеваясь, одеваясь и красясь, выдала Агате всю информацию, закончив тем, что вечером она отправится в Гринвич, причем одна.
Теперь нахмурилась Агата. «Не нравится мне эта история», - пробормотала она себе под нос. «И с таким сквозняком, как у тебя в голове, милая, допускать тебя так близко к твоему любовнику мне совсем не хочется». Маргарет не была уверена в том, предназначалась ли эта фраза для ее ушей, или Агата хотела ее спровоцировать на ссору, поэтому просто промолчала. Тем более, что закручивание кос в старинную рогатую прическу было делом непростым.
«А чем собираешься заняться ты?», - спросила она, воодружая между косами высокий остроконечный колпак. «Наведаюсь в «Три Бочки», - ответила Агата, и что-то слегка дрогнуло в ее голосе. «Ричард должен узнать о наших дорожных приключениях, и как можно скорее». «Ричард и Джон вполне могут быть сегодня здесь, на ярмарке, как и половина Лондона», - небрежно бросила Маргарет, накидывая на голову прозрачную, невесомую вуаль. «Или не быть, что более вероятно. Ричарда никогда не интересовали грубые забавы, а Джон будет там, где Ричард», - отпарировала Агата. «Как знаешь», - пожала плечами Маргарет и вышла из комнаты.
Вопреки опасениям Кэт, их представление прошло великолепно. Сама Кэт величественно сидела на высоком троне рядом с папашей Джузеппе, изображавшим короля, Годлина сидела у их ног, крутя в руках красную розу. Маргарет, сидящая с другой стороны сцены, с некоторой долей зависти отметила, что распущенные волосы молодой женщины отливают червонным золотом на солнце. Бартоломео и Ринальдо довольно искусно фехтовали мечами, передвигаясь по помосту с такой легкостью, словно на них были не боевые доспехи, а театральная бутафория. «Убив» друг друга, они повалились на дощатый настил, причем их лица выражали совершенно неподобающее случаю блаженство. Из-за трона вышел Пьетро, которому Годлина и отдала свою красную розу. Пара сделала чинный круг по помосту, глядя в глаза друг другу, король и королева приветственно махали им руками и вытирали слезы – настоящие, к изумлению Маргарет. А потом пришла пора баллады.
Она тронула струны лютни. Так вышло, что никто при дворе не слышал, как она поет. Для Гарри она петь не могла, потому что тот предпочитал петь сам. Для королевы она не пела, потому что там шла настоящая борьба среди прочих придворных за то, кто сможет лучше блеснуть своим талантом, а Маргарет, связанной с королем чуть ли не с первых дней при дворе, блистать никакого смысла не было. Но петь она любила, да и баллада была по-настоящему хороша, так что к последнему куплету в голосе Маргарет зазвучали вполне искреннее слезы.
Ah, Greensleeves, now farewell, adieu, To God I pray to prosper thee, For I am still thy lover true, Come once again and love me.
Как она и ожидала, реакция собравшихся на площади людей была бурной. Ей пришлось еще дважды спеть про зеленые рукава, и про кукушечку и девиц с развевающимися подолами, а закончила она той мелодией, которую часто слышала во сне, где ее пела на незнакомом языке грустноглазая женщина. Слов Маргарет не знала, разумеется, просто напевала что-то, но это было как раз то, что нужно, чтобы слушатели успокоились и были готовы к следующим номерам. Рассеянно скользя глазами по расслабленным лицам вокруг, Маргарет увидела Джона. Она улыбнулась ему, но он, стоящий с прижатой к сердцу рукой, смотрел куда-то поверх голов совершенно невидящими глазами, явно погруженный в какие-то свои переживания.
Узнала она и поэта Вайатта, который оживленно разговаривал о чем-то с мастером Джузеппе, довольно потирающим руки. Что ж, похоже, что труппа нашла своего покровителя, и это хорошо. Сэр Томас не был ее другом, и обладал талантом попадать в неприятности, но он был богат и знал толк в искусстве. Больше Кэт не придется скитаться по сельской Англии и пугаться светящихся фигур покойных королевских родственниц.
Потом на помост выскочили молодые итальянцы, началось жонглирование и хождение по канату, и Маргарет смогла удалиться в фургон, подальше от взглядов и от начавшего пригревать солнца. Там она надела привычное платье и убрала фальшивые косы под чепец, и стала ждать конца представления. Маргарет уже задремала, как вдруг кто-то осторожно постучал в стенку, а ей на колени запрыгнул крупный черный кот.
28 мая 1853 — 22 января 1919 Карл Ларссон Автопортрет 1906 г. Карл Ларссон Автопортрет 1911 г.
Шведский художник, замечательный рисовальщик-иллюстратор и аквафортист, считается самым известным шведским живописцем.
Родился в Гамла стан (Старый город) Стокгольма. Родители Ларссона были бедными. Когда ему было 13 лет, его преподаватель порекомендовал ему поступить в Королевскую академию художеств в Стокгольме. Для оплаты учебы в академии Ларссон был вынужден подрабатывать. Он работал ретушером у фотографа. После того, как он получил королевскую медаль в 1876 году, дела его в финансовом отношении стали несколько лучше.
Ларссон впервые побывал в Париже в 1877 году. Во время своей третьей поездки в 1882 году в колонию художников Grèz-sur-Loing неподалеку от Фонтенбло он написал многочисленные акварели окружающей натуры. Здесь он знакомился также с Карин Бергее, которая вскоре стала его женой. Для проведения свадьбы они вернулись назад в Швецию. В 1888 семья получила в подарок от родителей супруги маленький дом в окрестностях Сундборна. Дом постепенно украшался и расширялся.
К.Ларссон Анна Петерсон-Норри 1895 г.
Вместе с женой Карин у него было восемь детей. Карл и Карина считаются основателями типично шведского стиля, основными элементами которого являются светлость, яркость и жизненно-веселая функциональность.
К.Ларссон Карина 1890 г.
Карл Ларссон протестовал против становившегося все более бессердечным общества и имел свое представление о счастье. Он называл «благополучным миром» — место, где чувствуешь себя счастливым. Прежде всего, он передавал в своих картинах счастье и красоту вещей. Страдание он не изображал, это была не его тема. Его идиллические полотна, акварели и рисунки изображают жизнь его семьи. Ларссон показывал благополучное мирное существование своей многодетной семьи в прекрасном загородном доме на севере Швеции, в Сундборне.
К.Ларссон Карина и Керсти 1898 г. К.Ларссон Сигна Тиль 1901 г.
Между 1885 и 1888 гг он писал в основном виды Стокгольма. Карл Ларссон присоединился к художественному объединению Оппонентерна, которое требовало реформирование художественного образования при академии художеств. Однако, эти требования были отклонены. В 1886 году Ларссон стал директором художественной школы в Гетеборге. Ларссон — не только великолепный живописец, но и интереснейший иллюстратор. В 1909 году вышла книга Карла Ларссона «Дом на солнце», которая до сих пор остается в Европе бестселлером. Фрески художника находятся в галерее Фюрстенберга в Стокгольме.
К.Ларссон Вильгельмина Хольгрин 1877 г.
К.Ларссон Готильда Гюнтерберг 1891 г.
К.Ларссон Госпожа Мор 1893 г.
В доме в Сундборне, который художник назвал «Лилла Хюттнес», в настоящее время находится музей. Дом буквально стал иконой для знаменитого шведского производителя мебели ИКЕА ____________________________
А теперь - тадам!!! Совсем другая тематика того же автора.
Midvinterblot
Здесь добрые шведы приносят в жертву своего короля в храме Уппсалы. Короля звали Домалд, и ему не повезло: мерзкая погода привела к тому, что урожаев не было и люди голодали. В храме сначала принесли в жертву быка, потом какого-то человека, но без эффекта. Вот жрецы и решили, что напасть от королевства может отвести королевская кровь. И Домалд согласился на эту жертву добровольно, по одной версии.
По другой, все было не так элегантно, как у Карла Ларссона. Короля просто связали, и перерезали ему горло. Дело было в IX веке, и Домалд принадлежал к династии Инглингов. Неизвестно, помогла ли кровь короля против плохой погоды.
The High Priestess is the card of knowledge, instinctual, supernatural, secret knowledge. She holds scrolls of arcane information that she might, or might not reveal to you. The moon crown on her head as well as the crescent by her foot indicates her willingness to illuminate what you otherwise might not see, reveal the secrets you need to know. The High Priestess is also associated with the moon however and can also indicate change or fluxuation, particularily when it comes to your moods.
Courage, strength, fortitude. Power not arrested in the act of judgement, but passing on to further action, sometimes obstinacy.
This is a card of courage and energy. It represents both the Lion's hot, roaring energy, and the Maiden's steadfast will. The innocent Maiden is unafraid, undaunted, and indomitable. In some cards she opens the lion's mouth, in others she shuts it. Either way, she proves that inner strength is more powerful than raw physical strength. That forces can be controlled and used to score a victory is very close to the message of the Chariot, which might be why, in some decks, it is Justice that is card 8 instead of Strength. With strength you can control not only the situation, but yourself. It is a card about anger and impulse management, about creative answers, leadership and maintaining one's personal honor. It can also stand for a steadfast friend.
Вроде, давно не писала об этомУчебой нас, мягко говоря, не истязают в этом году. После новогодних каникул масса свободных дней, никаких экзаменов, никаких письменных работ. А когда приходится, все-таки, приходить в школу, то лично у меня возникает законный вопрос: а нафиг было тащиться, если препод гуглит тему, открывает страницу, и читает то, что там написано? Совсем обленились дорогие преподаватели.
В марте начнется очередная практика, по которой пойдет защита. Получила распределение в самый забубенный район города. С алкашами я нахожу общий язык легко, как ни странно. Принцип "ты меня уважаешь?", лубимый советскими карикатуристами, очень помогает мне жить. Немного уважения, обращение на "вы", искреннее внимание - и местный Вася начинает вести себя так, как от него и ожидается при таком раскладе - как человек.
А вот как обходиться с наркоманами, психотиками и всякими нюхающими - понятия не имею. Знакомая с потока скорой помощи об этом районе рассказывала после практики исключительно матюками.
Апрель - теории лабораторных обследований, май - практика с защитой. И всё, буду дипломированной медсестрой.
Бегаю подрабатывать в отделение для лежачих в местной поликлинике. Вот верьте или нет, а каждый раз - как на праздник. Нравится мне там. Половину персонала знаю уже годами, манера работы отличается от столичной большей человечностью и вежливостью. Не могу себе даже представить, чтобы кто-то накричал на пациента или толкнул. Максимум - повздыхают на перекуре, что "о, это личность с особинкой". Если пациент не может глотать, его не обрекают, а просто ставят дуоденал. Нагрузка как раз такая, что все время занят делом, но не до изнеможения. Человека 4-5 на одну сестру. Летом буду работать там, это решено.
Ходили в одну из немногих оставшихся психиатрических больниц: Аврору (в честь Авроры Карамзиной)
Ну что сказать? Там есть работающее круглосуточно приемное отделение. То есть, туда можно привозить больных в состоянии психоза, или туда может придти любой, кто считает, что дело швах. Могут и родственники привезти. Но основной упор делается на реабилитацию. Даже психозного больного наблюдают дня 4, лечат быстренько, и потом переводят в систему открытого ухода. То есть, больной живет дома, принимает лекарства, ходит на терапии.
Отделения отдельные для каждой группы психических заболеваний. Депрессии отдельно, шизофрения отдельно, неустойчивая психика отдельно. В ночном приеме разные больные могут оказаться в одной палате, но утром их сортируют.
Я бы сказала, что ответственность за свое психическое здоровье почти полностью переложено на самих пациентов. Их не оставляют без помощи, нет. Но они сами должны этой помощью пользоваться. На практике получается не очень гладко. Я видела летом пару таких пациентов, и могу сказать, что лечение ограничено у них приемом лекарств. Женщина просто не могла и не хотела ни в каких терапиях участвовать. Ведь ее медикаменты повлияли на физиологию. Трудно ходить, слишком расслаблены мышцы со всеми вытекающими последствиями. Мужчине приходилось час трястись в автобусе, чтобы попасть на терапию, а там даже ланч не считали нужным организовать. Врача-психиатра в наш район искали годами. До сих пор ищут, по-моему. Фельдшерицу нашли.
Еще одна проблема системы в том, что ни у кого нет полного представления о больном. Лекарства назначает одна инстанция, конкретно лекарства дает другая, за терапии отвечает третья. Личность больного в этой системе как-то теряется. Нужно быть чертовски активным самому, чтобы не заблудиться в этом лабиринте. А попробуй-ка быть активным, получая лошадиные дозы диапама каждый день.
В общем, в Финляндии "угодить в дурку" практически невозможно. Некоторые бедолаги со склонностью к самоубийству и с депрессиями чуть ли не годами ждут светлого момента, чтобы хоть ненадолго попасть с эту "дурку". Как-то так.
Дочь портного их Экзетера, который переехал с семьей в Лондон. Овдовев, ее мать вышла замуж за торговца Томаса Брэдбери, который был мэром Лондона в 1509 году. Он вырастил Дениз и подарил ей поместье Весткот в Кенте. Потом Дениз вышла замуж за Николаса Левесона, тоже торговца, и они переехали в Прествуд, Стаффордшир.
После смерти своей матери, пережившей и второго мужа, Дениз получила в наследство еще два поместья, Блэк Нотли и Стонтон. У Дениз и Николаса было 18 детей! Тем не менее, Дениз своего мужа пережила. Он завещал лично ей дом, в котором они жили, сад на Лим Стрит в Лондоне, земли в Кенте, земли, скот и арендаторов в Эссексе, и всю мебель и посуду их лондонского дома.
Но Дениз и не подумала уходить на покой. Она подхватила бизнес своего мужа, набрала собственных подмастерьев, и занялась экспортом шерсти, что было бизнесом, где уровень конкуренции был достаточно высоким. А эта вдовица стала самым крупным экспортером шерсти уже в первый год правления Эдуарда VI. Когда Англия потеряла Кале, Дениз добилась лицензии экспортировать шерсть в Брюгге. А в завещании она оставила гильдии торговцев, членом которой была, 10 фунтов на обед в ее память.
Томазина Бонавентура (1450-1512)
Из обычной фермерской семьи. О том, как она попала в Лондон, есть версия, что ее увидел одил лондонский торговец, Ричард Бримсби, когда она пасла овец. Очевидно, и Томазина, и ее брат Ричард получили образование в детстве, потому что брат позже стал священником, а торговец счел ее подходящей компанией для своей жены. Когда жена Бримсби умерла, он женился на Томазине. А через три года умер и сам – от чумы.
Овдовев, Томазина вышла за моряка, торговца и искателя приключений (то есть, одного из тех, кто торговал или пиратствовал, судя по обстоятельствам) по имени Генри Голл. И через пять лет снова овдовела. Голл оставил ей бизнес фунтов на сто, столько же в деньгах, и всех своих подмастерий.
Томазина занялась торговлей одеждой, что было прибыльным бизнесом, и около 1469 года снова вышла замуж, за Джона Персиваля, портного, который стал мэром Лондона в 1498 году. Снова овдовев, Томазина подхватила его бизнес, сама тренировала подмастерий, но нажила врагов. Против нее были выдвинуты какие-то обвинения, но Генрих VII настолько любил деньги, что помиловал Томазину за 1 000 фунтов штрафа – безумные деньги по тем временам.
Но вряд ли Томазина сильно обеднела. Она переехала в Вик Сент Мэри, и занялась добрыми делами. Построили мост в Вик Форд, ремонтировала дороги, снабжала бедных невест приданым, выстроила колледж и школу. А еще она снабжала едой и прочими необходимостями заключенных в Лондоне и Корнуолле. И дожила до 89 лет. Детей у нее не было ни в одном браке.
Элис Брэдбридж (1523-1604)
Была одной из 14 детей у своих родителей. Людей, очевидно, не бедных, потому что когда Элис вышла в 1546 –м за Франсиса Барнема, за ней дали 10 фунтов приданого.
С Барнемом, торговцем мануфактурой и олдерменом в Лондоне, они нажили четверых сыновей. В 1561 году Барнем получил даже собственный герб! Что не помешало ему быть обвиненным, вместе с супругой, в ростовщичестве в 1574 году. Впрочем, обвинение не привело к суду, так что есть основания предположить, что дело оказалось оговором.
С 1560 года Элис работала по шелку по собственному праву, то есть, это был ее собственный бизнес, не зависящий от мужа. Когда она овдовела, за ней стал ухаживать сэр Томас Рамси, мэр Лондона в 1577 году. Элис ему отказала, потому что он набрался наглости включить в брачный контракт условие объединения состояний.
Энн Брэндон (1507- 1558)
Очень своеобразная дочь Чарльза Брэндона. Она родилась в тот момент, когда ее папочка решил сделать вид, что не имеет никакого отношения к ее матери, Энн Брауни. Сэр Чарльз предпочел богатую вдову, Маргарет Невилл. Но брак объявили недействительным и аннулировали, так что Брэндон вернулся к Энн и женился на ней.
В 1514, сэр Чарльз пристроил свою семилетнюю дочь ко двору Маргариты Савойской, где она и прожила два года. А когда Энн Брэндон вернулась домой, в Весторп Холл, то нашла там мачеху, прекрасную сестру короля.
Из-за запутанных брачных дел сэра Чарльза, ему и Мэри понадобилась специальная папская булла, подтверждающая, что он действительно разведен с Маргарет Невилл. Иначе законность детей Мэри и Чарльзы могла бы быть оспорена. Для Энн папская булла тоже была спасением, потому что она утвердила и ее законность.
В 1531- м для Энн началась взрослая жизнь. Она вышла замуж за барона Эдварда Грея. Их хватило ровно на 6 лет. В 1537 году Энн ушла к любовнику, Рэнделлу Ховесу, а лорд Грей взял любовницу, Джейн Орвелл. Почему-то Чарльз Брэндон решил, что Грей обязан содержать сбежавшую жену, и даже выкрутил (при помощи Кромвеля) содержание в 100 фунтов в год для дочери.
В 1540, Эдвард Грей попросил у королевского совета наказания для Энн за супружескую неверность, и за то, что она, вместе с любовником, строит планы его убийства. Разумеется, против дочери Брэндона никаких действий принято не было, да и вряд ли она умышляла что-то против своего бывшего супруга и дойной коровы. Но Грей избавился, благодаря этому камерному скандальчику, от необходимости содержать бывшую жену, открыто живущую с любовником. А Брэндон, которого, образно говоря, повозили личиком по столу, обозлился на Энн настолько, что не включил ее в завещание.
Энн не растерялась, и где-то между 1545 и 1551 гг сговорилась с судьей Джоном Бьюмонтом. При его помощи она сделала несколько земельных приобретений по фальшивым документам, выписанных, якобы, ее отцом. Пострадавшим оказался маркиз Дорсет, муж ее сводной сестры. В 1552 –м авантюра лопнула, судья был арестован, но Энн снова вышла сухой из воды.
Элизабет Гэйл (год смерти 1559)
Дочь лондонского купца и жена торговца одеждой, Элизабет была единственной женщиной, вложившей деньги в Московскую торговую компанию по своему праву, и одной из двух женщин среди 201 основателя этой компании в 1555 году. К тому моменту она была вдовой и матерью одиннадцати детей. К моменту ее смерти, ее состояние оценивалось более, чем в 1000 фунтов.
читать дальшеСаутварк остался Саутварком даже ясным утром, сделала вывод Маргарет, возвращаясь по извилистым, грязным улочкам из церкви св. Маргариты, куда она успела сходить на рассвете. Если бы не ярмарка, эти улицы были бы, наверняка, совершенно пустынны. Сейчас по ним сновали деловитые деловитые лоточники, раскладывающие с тележек на лотки всякую снедь, продавцы эля размещали свои бочонки, нищие неторопливо разбредались по своим местам, стайки замурзанных детей перебегали без какой-то определенной цели, просто стараясь не пропустить ничего интересного. Двери и окна борделей, тем не менее, были еще закрыты. Там еще отсыпались клиенты и наводили красоту шлюхи.
Маргарет решила, что ей будет удобнее подойти к «Белому Льву» через закоулки, где риск столкнуться нос к носу с кем-нибудь знакомым был минимальным. Ее золотистые косы, белила и румяна остались в комнате, где она ночевала с остальными женщинами, и теперь ее защищал от взглядов только привычный дорожный плащ с капюшоном. Тем сильнее оказалась ее досада, когда она увидела идущую навстречу троицу наемников, прибытие которых на постоялый двор так всполошило вчера вечером Агату. Она продолжала идти вперед, искоса посматривая, не встретится ли какой-нибудь поворот, куда она сможет свернуть, как безлюдный переулок вдруг наполнился движением.
Во-первых, откуда-то появилась стайка мальчишек, с пронзительными криками начавших стучать палками во все двери, мимо которых они пробегали. Во-вторых, одна из дверей, над которой раскачивалась вывеска с изображением гусыни, с треском распахнулась, и из нее буквально выкатился на улицу клубок размахивающих кулаками мужчин. За ними высыпали на улицу полуодетые девки, появление которых вызвало громкое улюлюканье нескольких нищих, до этого мирно дремавших в пересохшей канаве. Наемники, идущие навстречу Маргарет, слегка замедлили свое продвижение и подготовились к неприятностям, но девки с визгом повисли у них на руках, распахивая рубашки, задирая подолы, и пытаясь затащить мужчин в дом.
Маргарет благоразумно остановилась, чтобы не попасть в самую свалку, и стала наблюдать, чем кончится дело. Насколько она могла судить, у мужчин не было шансов стряхнуть с себя сильных и наглых шлюх, так что было бы благоразумнее просто покориться судьбе или откупиться. Нищие, тем временем, перешли от словесных выражений восторга к действенным, и начали прихватывать беснующихся девок за все выдающиеся части, до которых могли дотянуться. Маргарет, наблюдавшая за всей этой феерией со стороны, заметила, что один из нищих целеустремленно ввертывает себя поближе к наемникам, держа руку за пазухой. Секунда – и Маргарет услышала странный раскатистый звук.
Как по знаку, все бросились врассыпную, и скоро на улице не осталось никого, кроме столбом стоящей Маргарет и двоих из наемников, склонившихся над третьим, на белой рубахе которого появилось большое пятно крови, окруженное почерневшей, словно опаленной тканью. За спиной Маргарет кто-то слабо ахнул. Испуганно оглянувшись, она увидела женщину, которую было совершенно невозможно с кем-либо перепутать: это была Каталина, рабыня-мавританка Арагонки. Вид знакомого лица вывел Маргарет из транса удивления. Она схватила оцепеневшую Каталину за руку, и потащила за собой, в открывшийся, наконец, ее взгляду переулок. Она уже слышала топанье бегущих к месту происшествия стражников, но чувство, что кто-то пристально смотрит ей в спину, заставило ее обернуться. От резкого движения капюшон свалился с ее головы, но она успела увидеть мужчину, неторопливо закрывающего окно на втором этаже дома, откуда выскочили шлюхи, устроившие тарарам с такими фатальными последствиями. Их глаза встретились, и мужчина, усмехаясь, поднял руку в приветственном жесте, после чего ставня захлопнулась.
Маргарет встрепенулась, и побежала дальше, таща за собой Каталину, чьи туфельки были совершенно не приспособлены к бегу. Чертыхаясь от досады и страха, она резко свернула в ту сторону, откуда шла, и вскоре запыхавшиеся женщины вбежали в совершенно пустую еще церковь. Обе, не сговариваясь, осели у стенки на прохладный пол. Каталина потому, что устала от бега, с у Маргарет вдруг задрожали коленки. «Хорошо бегаешь», - заметила Каталина после того, как они отдышались.
Маргарет повернула голову в сторону собеседницы, стараясь не захлопать по-глупому глазами. Если уж сам король сочинил прочувствованную балладу по поводу ее предполагаемого бегства, то Каталина не могла об этом не знать. И не могла не слышать, что что она, Маргарет, неблагодарная беглянка и неверная любовница, трогательно скончалась сразу после свадьбы. Тем не менее, Каталина совершенно не была поражена или испугана теперь, когда они были в безопасности. «Если бы я умела бегать так же хорошо, - продолжила мавританка, - то не была бы сейчас в этой стране, не сидела бы в этой холодной церкви чужого мне Бога, и не думала бы о том, как сообщить своей госпоже, что ее курьера только что застрелили на улице около борделя». Каталина вздохнула и тоже повернула голову к Маргарет. Некоторое время они сидели, привалившись к стене и совершенно неграциозно вытянув ноги, глядели друг на друга и просто молчали.
«Ты хорошо говоришь по-английски», - заметила Маргарет. «Как я теперь понимаю, я вообще никогда раньше не слышала, как ты говоришь». Каталина хмыкнула. «Нам с госпожой приходилось делать вид, что меня как бы не существует. Я – рабыня, как ты знаешь. В Англии рабство отменено давным-давно, а другого статуса у меня нет. Нет статуса – нет и меня». Маргарет содрогнулась. «Но почему Ее Величество не освободила тебя?». «А зачем?», - пожала пышными плечами мавританка. «Я настолько свободна, насколько мне это нужно. У нас одно имя с Ее Величеством, и наши судьбы связаны уже 35 лет». «Как получилось, что ты стала рабыней?», - спросила Маргарет. «Говорю же – плохо бегала», - засмеялась Каталина, но не стала вдаваться в подробности.
«Ты сказала, что этот человек, которого убили – курьер королевы? И ты здесь была, чтобы с ним встретиться?». «Лучше забудь об этом, леди», - нахмурилась мавританка. «Этого человека застрелили среди белого дня. Ты много знаешь таких случаев?». «Ни одного», - призналась Маргарет. «Тогда подумай, кто может стоять за таким необычным преступлением, и забудь все, что видела и слышала».
«Мне нужно увидеться с королевой, Каталина», - выпалила Маргарет. «Тайно». Мавританка слегка приподняла левую бровь и скривила губы в саркастической гримасе. «Ты знаешь дворец, леди. Они все сейчас в Гринвиче, под одной крышей. Разве может остаться что-то тайным в таком месте?». «У меня есть кое-какие возможности», - уклончиво ответила Маргарет. «Ты только спроси ее, согласна ли она меня увидеть?». «Почему бы и нет. Ты ей всегда нравилась, если хочешь знать. Она не поверила, что ты сменила ее мужа на другого любовника и убежала. Она говорит, что ты слишком наивна для такого поступка». Маргарет вспыхнула. «Наивность – это недостаток, от которого быстро излечиваются», - чопорно ответила она.
Каталина успокаивающе похлопала Маргарет по руке. «Приходи, как стемнеет, в сад. Я знаю, что госпожа согласится встретиться с тобой. Но тебе придется доказать, что ты сможешь остаться незаметной, мы не можем рисковать». «Хоть сейчас», - мрачно подумала Маргарет, но вслух ничего не сказала, и только кивнула головой.
Вокруг Елизаветы было довольно мало людей, с которыми она могла быть сама собой. Роберт Дадли был одним из них, и Фрэнсис Дрейк стал вторым. Более того, если Роберт принимал королеву со всеми ее причудами просто потому, что принимал, Фрэнсис Дрейк был таким же авантюристом, каким сама Елизавета хотела бы быть, если бы ее не ограничивали королевские обязанности. Дрейк был безмерно любопытен, бесстрашен, алчен, расчётлив при этом. Те же качества были присущи Елизавете. Поэтому выглядит вполне логичным факт, что экспедиция Дрейка в Америку была финансирована, по большей части, самой королевой и Робертом Дадли. У этой экспедиции были две цели: подергать Филиппа Испанского за бороду, показав ему, что с англичанами надо считаться, и – пограбить.
читать дальшеСобственно, у Филиппа в Америке были те же права, что и у любых других государей, которые озаботились бы послать флотилии в те воды. Ни один закон не запрещал этого. Между Испанией и Англией не было, также, никакого договора о том, что англичане не могут добывать золото там же, где его добывал Филипп. Но вполне в духе Елизаветы, что экспедиция Дрейка отправилась к далеким берегам «на свой риск», а не по команде королевы. О том, как проходила экспедиция, я уже писала здесь: mirrinminttu.diary.ru/p169062804.htm?oam#more1, так что повторяться не буду.
Главное, что Дрейк вернулся со славой и добычей именно в 1580-м году, сделав королеву еще богаче.
Теперь о реакции на эту экспедицию. Филипп понял, что хотела сказать ему Елизавета, моментально: рейд на Америку может быть повторен в любой момент, только целью могут стать берега самой Испании. Филипп не стал устраивать истерику и тратить бумагу на никому не нужные ноты, от только написал Мендозе в Лондон: "До чего же необычное приключение. Узнай о нем все, что сможешь. Добычу скорее всего привезут в Англию. Дай мне немедленно знать, что случится после того, как прибудут пираты". Случилось еще до того, как пираты прибыли: купцы, торгующие с Испанией, кинулись в королевский совет с жалобами и протестами. Они боялись, что Филипп, в ответ на действия Дрейка, арестует в испанских портах их корабли и груз. Королевский совет развел руками. Экспедиция Дрейка – частная экспедиция, и за его поступки и проступки ответственность несет только сам Дрейк. Испанский король не может отомстить английским купцам за то, что английский пират его снова ограбил.
Испанский король, кстати, был третьим человек в жизни королевы Елизаветы, который знал и понимал ее от и до. Он абсолютно не питал иллюзий относительно того, что ему вернут отобранное, или относительно того, что Елизавета не приложила к экспедиции Дрейка обе свои ручки.
Разумеется, король не мог оставить без ответа тот факт, что его корабли нагло ограбили. Он порекомендовал Мендозе сделать формальный протест, но большого шума не поднимать. Можно попытаться сыграть на том, что английские пираты, отплывая в свои экспедиции, давали клятву хорошо себя вести. Вряд ли поведение Дрейка можно было назвать поведением джентльмена, так что был некоторый шанс, что этого грабителя хоть как-то накажут.
Интересно то, что на англичан отсутствие кипения чувств со стороны Филиппа произвело несколько неожиданное воздействие: весь английский флот был приведен в состояние полной готовности. Ожидалось, что испанский король как-то сравняет счет. Королева была мила с Мендозой, пригласила его на бой медведей, немного походила вокруг да около, но быстро перешла к делу: ей известно, что Испания собрала в Кадисе большой флот, и что испанцы провели добавочный набор моряков в числе 6 000 человек. И против кого же этот флот собран? Предприятие-то не дешевое. Мендоза не устоял против неопределенного ответа: все в руце Божией. «Если ваш король прибудет сюда, - ответила ему Елизавета, - я приму его со всеми почестями». «Я не наделен даром предвидения, - отпарировал Мендоза, - и не могу дать вам информацию о грядущих событиях».
Темперамент у испанского посла был куда как более горячим, чем у его суверена. Он сообщил Филиппу, что все эти обещания английских искателей приключений не стоят и дуката: их давали под вымышленными именами, а Дрейк и вовсе обошелся без данной формальности. С точки зрения Мендозы, англичан следовало наказать, и наказать больно – деньгами, конфисковав товар у английских торговцев. Весь этот обмен любезностями состоялся еще до того, как Дрейк вернулся с победой в Англию. А когда он вернулся, вся Англия буквально обезумела от гордости. Не скрывала своих чувств и Елизавета, принявшая Дрейка со всей возможной торжественностью и почестями.
Среди немногих недовольных был Сесил. Для него дело было в вопросе морали. Если уж войне с Испанией быть, то причиной ее не должны быть приключения пирата! Мендоза, со своей стороны, был полон решимости ославить Елизавету на всю Европу, как покровительницу морских разбойников. Преступницу, по сути.
Елизавета отправила к послу своего секретаря. Ах, неужели Дрейк причинил какой-то вред владениям ее дорогого брата испанского короля? Если так, то она его, конечно, накажет. Учитывая вмешательство испанского короля в дела ее собственных подданных в Ирландии, разумеется. Влт кстати, пока эта история с участием испанцев в ирландских событиях не будет расследована, она не может официально принять посла. Хотя, конечно, всегда будет рада видеть дона Бернардино.
Ответ посла был менее изящен. Он лишь рявкнул, что все доказательства поведения Дрейка – в тех полутора миллионах, которые он с собой из вояжа привез. А что касается любезности королевы, то он бы и рад поцеловать ей ручку, но роль дона Бернардино неотделима от роли посла Испании.
Даже если бы сердце Елизаветы не согревал тот доход, который она получила от экспедиции Дрейка, она не могла не позлорадствовать по поводу того, как скандальчик вокруг этой экспедиции обозначил для нее оппозицию в правительстве. Сесил, Сассекс, Клинтон. Были и еще, но менее значительные. Они говорили ей: ты играешь прямо в руки иезуитов. Она слышала: ты играешь не по нашим правилам. Конечно. Правила требовали, чтобы весь груз Дрейка был конфискован. Елизавета послала конфисковывать этот груз в Плимут… самого Дрейка, предварительно оговорив, что 10 000 фунтов от стоимости принадлежит Дрейку и его команде. С Дрейком она отправила знакомого юриста, Эдмунда Тремейна, которому полностью доверяла, и чья задача была провести инвентаризацию так, чтобы от общей стоимости остались рожки да ножки.
Не могу сказать, знала ли Елизавета о том, что ее доверенный юрист рапортует, кроме нее, еще и вездесущему Уолсингему. Скорее всего, знала или предполагала, но не считала опасным. Из этого рапорта и понятно, как была проведена инвентаризация: Дрейк отправился вперед, и просто перевез большую часть ценностей с корабля. Тремейны, отец и сын, просто сделали опись того, что осталось. Двадцать тонн серебра, пять блоков золота и некоторое количество жемчуга и драгоценных камней были торжественно перевезены в Тауэр.
Что касается Уолсингема, то он, пожалуй, стал еще одним человеком, кто понял, с какой личностью в лице королевы он имеет дело. К его чести сказать, его собственные мысли и чувства никак не мешали ему видеть реальные возможности. Пожалуй, первым из всех, включая саму Елизавету, он увидел возможность совершенно нового курса для английской политики. Он уже понял, что королевой невозможно управлять, что никакие разумные доводы не заставят ее расстаться со свободой и деньгами. И он знал, что ее за это возненавидят все политики - и католики, и протестанты. Сесил был прав в своих сетованиях, что у Елизаветы Тюдор не было друзей. Только, в отличие от Сесила, Елизавета не считала нужным иметь друзей. Соответственно, единственным возможным выбором для политики Англии было именно то, чего добивалась и сама Елизавета: быть богатой, сильной и опасной. Если войне с Испанией быть, то не имеет значения, из-за чего. Главное – ради чего? И этим чем-то были богатства «обеих Индий».
читать дальшеПока служба безопасности королевы вела довольно брутальную борьбу против религиозной инвазии, пока испанский посол все больше забывал инструкции своего короля не вмешиваться в политику, Елизавета была полностью занята своими собственными проектами. Проектами, которые решительно осуждались ее министрами, но в которые они не могли вмешаться никаким способом.
Дело в том, что традиционным методом воздействия на своих монархов у англичан был вопрос финансирования. Король не мог решать единолично вопрос сбора средств на свои проекты. Елизавета же изобрела способ вести политику, которая не требовала капиталовложений. Поэтому управлять этой королевой было совершенно невозможно. С ней можно было только совещаться.
Вполне возможно, что за маниакальной щепетильностью с выплатами долгов брата и сестры стояла не только и не столько ответственность Елизаветы, сколько стремление к полной и абсолютной независимости от своих подданных и министров, которые, с ее точки зрения, тоже были только подданными – что бы они о себе не воображали. Известно, что она вполне серьезно считала, что не подданные управляют королем, а король – подданными. И ни о какой независимости управления не может идти речь, пока суверен финансово зависим от своих подданных.
Над ее дедом, первым королем династии Тюдоров, смеялись, называя его Скрягой. А ведь дело было в том, что его страсть к преумножению богатств короны объяснялась именно кристальной честностью перед собой: чтобы с ним, королем из ниоткуда, считались, нужно быть богатым, иметь власть, и быть независимым. Его сын, Большой Гарри, полностью уповал на умение внушить своим и чужим банальный страх перед своей персоной, и это тоже приносило нужные дивиденды. Мэри Тюдор полностью унаследовала харизму отца, и привела свое королевство, довольно уверенно, именно туда, где ему, по ее мнению, и следовало находиться. Малолетний Эдуард не успел почти ничего, и при нем казну просто разворовали.
Елизавета в свои молодые годы предпочитала очаровывать отдельные личности, а не массы. Она набрала в свой управленческий аппарат людей сильных волей и убеждениями. С такими на одной харизме далеко не уедешь. Не думаю, что она хоть на минуту простила поучения сэра Николоса Трогмортона о том, как ей следует жить и управлять. Еще менее она была склонна игнорировать факт, что ее ближайший помощник, Сесил, не очень тайно считал женщин слишком слабыми для управления королевством. И она интриговала со своим правительством, с чужими правительствами, делала шаг вперед и два назад, потом и вовсе прыгала в сторону, вводя этих мужчин в отчаяние своей непостижимостью. И лихорадочно собирала деньги, экономя на чем можно, прибирая к рукам все, что плохо лежит, и не забывала при этом вооружать свое королевство. Быть богатой и сильной – вот был ее путь к свободе.
В 1574 году она стала настолько свободна, насколько в Англии король вообще мог быть свободен. Корона была свободна от долгов, и при этом казна была полна. Кредит английской королевы, ее личный кредит, на международном финансовом рынке был максимальным. При этом, ей не пришлось обдирать до нитки своих подданных. Она была богата, популярна и свободна. Но, хотя последнее слово принадлежало ей, с министрами приходилось совещаться.
И министры совещались. Сесил и Сассекс склоняли королеву к браку с Франсуа Алансоном, который мог бы сцементировать отношения Англии и Франции. Уолсингем, на всю жизнь травмированный событиями ночи св. Варфоломея и ненавидевший Валуа, предпочел бы действовать силой: разрушить испанскую коммерцию при помощи корсаров, занять денег Анри Наваррскому, послать армию в Нидерланды и уничтожить Эсме Стюарта.
Елизавета предпочла предоставить Нидерланды и Шотландию их собственной судьбе и продолжить увлекательную игру с Екатериной Медичи. Открыто поддержать протестантов и испортить отношения с собственными католиками в ее планы не входило.
читать дальшеНочной Саутварк полностью соответствовал самым худшим ожиданиям Маргарет. Пока фургон трясся по узким улочкам между борделями и игорными домами, притихшие под сомнительной защитой его тонких стенок женщины наслушались и пьяных выкриков, и проклятий, и зазывал, расхваливающих достоинства местных шлюх довольно прямолинейно.
Было истинным облегчением добраться до крепкой ограды постоялого двора «Белый Лев», больше напоминающей небольшую крепостную стену, чем простой забор. Пробрало даже Агату, выглядевшую откровенно шокированной. «Такого даже от солдат не услышишь», - возмущенно заявила она, начисто забыв, что должна изображать скромную прислугу, для которой лексикон солдат должен был быть неизвестен. «Учись, уважаемая, в жизни все пригодится», - хохотнула Томазина, всю дорогу виртуозно расчищавшая своим кнутом дорогу.
У папаши Джузеппе и в «Белом Льве» были свои связи, поэтому музыкантов расположили не в переполненном людьми и запахами главном здании, а в другом, слегка на отшибе. Маргарет это даже обрадовало, потому что отбиваться весь вечер от пьяных приставаний было бы не только утомительно, но и опасно – приехавшие на ярмарку провинциалы слишком хорошо знали репутацию Саутварка, и отказа бы не поняли.
Мужчины отправились расплачиваться с хозяином «Белого Льва» за ночлег и ужин, а женщины остались во дворе размять ноги. Внимание Маргарет привлекла разношерстная группа людей, стоявшая отдельно, под охраной пары стражников. «Кто они?», - спросила она у снова выглядевшей совершенно трезвой Кэт. «Воронье мясо», - буркнула та раздраженно, недовольная непрошенной трезвостью. «Это преступники, которые завтра предстанут перед судьей. В «Белом Льве» есть острог для них», - пояснила Годлина. «Убийцы, в основном, но кого здесь только нет». Маргарет уставилась на чисто одетую и приветливо выглядевшую женщину, стоявшего рядом с ней мужчину в щегольском дублете, и перевела на Годлину недоуменный взгляд. «Они не выглядят преступниками», - заметила она. «Думаю, что некоторых из них обвинили несправедливо». Ее замечание услышал один из стражников, уже некоторое время заинтересованно поглядывающий на Агату.
«Вот эта, на которую с таким сочувствием смотрит маленькая мистрисс, была хозяйкой дорожной таверны», - сказал он. «Дела вела честно, эль варила хороший, но вот беда – жадность одолела. Один несчастный торговец попросил ее закрыть свою дверь на ключ, потому что у него была с собой большая сумма денег, а дверь закрывалась только снаружи. Наша трактирщица дверь закрыла, а ночью потихоньку открыла, оглушила торговца дубиной, и перерезала ему горло, да так аккуратно вложила мертвецу в руку нож, что никто и не сомневался, что тот сам с собой покончил. Бедняга был одинок, скрытен, в его гильдии знали только, что он уехал по делам на север. Поскольку денег при нем не нашли, то все решили, что поездка оказалась неудачной. И никто бы ничего не узнал, если бы она снова не пожадничала, и не продала все старое тряпье старухе-старьевщице. Та взялась за стирку, глядь – а среди одежды один фартук, весь в брызгах крови. Старуха не зря жизнь в деревне прожила, сразу поняла, что к чему, вот и отнесла фартук к местному констеблю. Тот через свою службу сообщил выше, гильдия зашевелилась, и нашелся ведь тот торговец, с которым покойный дела вел. Все выяснили, что деньги были получены, и путь несчастного проследили до трактира. Тут-то наша голубушка и попалась».
«Чтоб той старухе в адовом огне гореть», - злобно прокомментировала рассказ стражника бывшая трактирщица. «В огне гореть будешь ты, голубка», - беззлобно заметил стражник. Вот повесят тебя завтра к вечеру, а потом трупы женщин снимут с виселицы и сожгут». «И хорошо, что так» - неожиданно подтвердила Кэт. «Помню, как подружку Длинного Джона, которая заманивала клиентов ему под нож, повесили и оставили висеть. Вы не хотите знать, что потом случилось с ее трупом». «Да уж, - содрогнулся стражник, - а если и пришлось узнать по службе, то вспоминать не хочется».
«А этот?» - Агата мотнула головой в сторону мужчины в щегольском дублете. «А этот, добрая женщина, торговал своей женой и десятилетней дочерью. И ведь держал их, негодяй, в сторожке одного сквайра, который не часто наезжал в свои владения. От соседей подальше. Сторожей сквайра подкупил. Правда, сказал им, что просто с приятелями будет наезжать повеселиться в тиши, мол, приличные у него приятели, в бордели ходить не хотят. Хорошо, кто-то из сторожей засомневался и проверил. Так все и раскрылось. Повесят и этого». «А что будет с женой его и дочкой?», - неожиданно спросила Агата. «Не знаю», - удивился стражник. «Наше дело – преступников ловить». «Ясно. Думаю, другой дороги, чем на эту человеческую помойку, им не найдется. Просто теперь торговать ими и колотить их будет сводник», - Агата нахмурилась и отвернулась от арестованных.
Маргарет заметила, что через мгновение Агата слегка напряглась, словно заметила что-то происходящее у ворот, и неспешно пошла в ту сторону.
Маргарет присоединилась к Агате, чувствуя угрызения совести за то, что совсем забросила свою спутницу ради новых знакомых. «Что ты там углядела?», - полюбопытствовала она. «Да вот, видишь тех троих, которые спешиваются сейчас? Те же, которых я приметила утром»,- ответила ей Агата. «Мы на тракте в Лондон, Агата», - хихикнула Маргарет. «Нет ничего удивительного, если по нему едут и наемники». «Возможно, - пожала та плечами, - только от одного из них так разит смертью, что даже мой браслет содрогается». Женщины немного постояли в сгущающейся темноте, пока к ним не подошли, нагруженные подносами с едой, папаша Джузеппе со своими сыновьями.
«читать дальшеНу ладно, - сменила тему Кэт, - так что там ты хочешь показать про короля Артура?»
Маргарет замялась. Конечно, она до тошноты наслушалась рассказов про золотой век правления Гарри и Арагонки, когда они были молоды, беззаботны, полны надежд, и щедры друг к другу и ко всем окружающим. Мало того, что редкий вечер при дворе королевы обходился без воспоминаний о тех днях, но ведь и Гарри обожал рассказывать о них снова и снова.
Арагонка вздыхала, вспоминая, как она была молода и красива, и как король добивался своими шутками и представлениями ее улыбки и благосклонности. Генри, похоже, помнил каждый удар копья, которым он обменялся в те годы с тем или другим рыцарем, и каждую часть амуниции, которая у него была. Но вот конкретных представлений из жизни короля Артура они, кажется, не устраивали. Так, аллегории – сэр Благородство, леди Неприступность, и все такое.
«Не знаю», - призналась она. «Кажется, они там все время охотились за чудовищами и сражались на турнирах. Наверное, у Артура совсем не было времени для жены, потому что его Гвиневра спуталась с первым же рыцарем, который обратил внимание на ее существование».
«Интересная мысль», - хихикнула Кэт. «Но беда в том, что у Артура Гвиневра была уже третьей женой. Предыдущих тоже звали Гвиневрами. Он, видно, жен выбирал по имени. Как понимаешь, при нынешнем положении дел при дворе, кто-нибудь может углядеть в нашей истории измену». «Да?», - удивилась Маргарет. «Ничего подобного не слышала. С чего ты взяла, что у Артура было три жены?». «Не я взяла, а так записано в одной из «Триад» Уэльса», - наставительно сказала Кэт. «Gwenhwyfar, daughter of Ogrfan Gawr, Bad when little, worse when great», - так про нее написано. Та еще штучка, между прочим. И Ланселоту голову вскружила, и за Мордреда она охотно пошла. Кажется, только на мужа ее любви и не хватило».
Маргарет махнула рукой. «Вряд ли кто читал эти «Триады», если я никогда ни от кого ничего не слышала. Да и Святую Арагонку никто не заподозрит в том, что та могла «спутаться»... Она осеклась. «Ага!», - Кэт не скрывала торжества. «А ЕЕ Артур?!». «Королева поклялась, что осталась после этого замужества такой же, какой была в минуту своего рождения», - нейтрально заметила Годлина. «Ой, я не могу!», - Кэт даже взвизгнула от смеха. «Положите в одну кровать молодую девчонку и парня, разгоряченных вином, и поверьте потом, что они только сказки друг другу на ночь рассказывали! Ночь за ночью!».
Маргарет невольно прыснула. Одно слово Гарри могло решить все дело о королевском разводе, но если Нэн Болейн ждала этого слова, то ей пришлось разочароваться. То ли король меньше всего думал о девственности своей первой в жизни женщины в брачную ночь, то ли не мог открыто признаться, что к нему перешла женщина брата вместе с короной, планировавшейся для брата.
Если верить Арагонке и многим придворным, то ТОГДА ее муж заявил своим сэрам и пэрам, что она была девственна. Наверное, заявил. Ведь этого от него ждали, не так ли? Так же послушно он в отрочестве сначала согласился жениться, а потом отказался, подстраиваясь под хитрые планы своего папаши. Что бы ни говорила королева, но их с королем брак был решен без них, советом короля и бабушкой короля.
Маргарет покачала головой при мысли, что тогда король был моложе, чем она сейчас. Когда ей было восемнадцать, она хорошо знала все, что можно знать о разнице между мужчиной и женщиной, но, кровь Христова, разве она была способна примерить эти знания на себя? С ней Гарри никогда не говорил о своих любовных приключениях, но она могла легко представить себе, что о некоторых практических особенностях женской анатомии король узнал только после женитьбы, и то не сразу.
Кэт с задумчивым видом приложилась в кувшину и стала прикидывать: «Слишком много совпадений. У Артура этого, который с рыцарями, тоже были любовницы и бастарды, и тоже не было наследника, и его королева тоже не родила ему сына. И погубила его королевство, как его может погубить нынешняя королева… Нет, лучше нам истории с Артуром не касаться».
«Откуда ты все это знаешь?!», - вырвалось у Маргарет. Кэт, снова опьяневшая, махнула рукой: «Я ведь не всегда была Пьянчужкой Кэт. Были деньки, когда я, дура молодая, думала, что только Бог достоин меня. Ну, Бог потом хорошо мне доказал, что гордыня – действительно смертный грех». Она криво ухмыльнулась, смахнула набежавшие слезы, и тяжело откинулась на свернутый плащ, отвернувшись к стенке фургона. Через несколько секунд женщина захрапела.
Маргарет грустно глядела на жалкую фигурку, скрючившуюся на полу. «Когда-то Кэт была аббатисой», - раздался мягкий голос Годлины. «Помощник священника соседнего прихода похитил ее и обесчестил. Его, конечно, казнили, как насильника, но с тех пор сестра Эдит превратилась в Кэт. Мастер Джузеппе буквально вынул ее из петли в рощице у церкви, и, несомненно, спас ее душу от худшего, но он не смог спасти ее разум. Надеюсь, Бог будет милосерден к бедняжке». «Тот человек… Он любил ее?», - глупо спросила Маргарет. Годлина отрицательно покачала головой и тяжело вздохнула. «Там было судебное дело о землях между аббатством и приходом. Тот человек решил, что если не будет аббатства, не будет и спора. Ведь все земли аббатства принадлежали Кэт. Он знал, что она не перенесет позора».
«Я думаю…», - нерешительно продолжила Годлина. «Я думаю, что это очень хорошая идея, устроить представление. Пусть король и королева сидят на троне, а двое рыцарей сражаются за право на внимание девы, которая будет сидеть у ног королевы. Она бросит розу, и это будет знаком начать турнир. Я думаю, что будет лучше, если оба рыцаря погибнут». «Почему?», - спросила удивленная Маргарет. «Потому что тогда дева сможет уйти с третьим», - улыбнулась Годлина невинной улыбкой. «А потом ты споешь песню, которую еще никто не поет, и которую написал сам король. Мастер Джузеппе откуда-то достал прошлой ночью слова и ноты. В ней говорится о коварной возлюбленной, так что у нас получится очень милое представление». И она протянула Маргарет пачку записей.
Маргарет с любопытством заглянула в текст. По правде сказать, многого она, хорошо знакомая со стилем Гарри, не ожидала.
Alas, my love, you do me wrong, To cast me off discourteously. For I have loved you well and long, Delighting in your company.
Greensleeves was all my joy Greensleeves was my delight, Greensleeves was my heart of gold, And who but my lady greensleeves.
Она почувствовала, что у нее буквально перехватило дыхание, как от сильного и внезапного удара. «Кто… Кому?» Годлина, по-видимому, совершенно не удивилась реакции Маргарет. «Хорошая баллада, настоящая. Говорят, что король написал ее, когда его возлюбленная исчезла из дворца, а потом он узнал, что она той же ночью обвенчалась с другим. Наверное, он очень ее любил, слова звучат от самого сердца». «Король очень разгневался, наверное?» - Маргарет не могла поднять глаз от текста балады. «Разгневался или нет, но бедняжка и ее новобрачный умерли от потницы почти сразу после венчания. С мертвыми счеты свести трудно».
«Я выучу эту балладу», - Маргарет заставила себя говорить спокойно. «Наше представление завтра будет настоящим успехом».
Она уткнулась в листки, стараясь выровнять дыхание. Как он мог?! Он, кто сам дал ей дурман в вине и печать, подтверждающую приказ кардинала на ее брак. Как он мог? И еще написал лживую балладу, да такую, что ее будут петь поколения людей, ничего не знающих о том, что стоит за жгущими своей печалью словами. А что касается сведения счетов с мертвыми, то у Тюдоров на этот счет была своя традиция.
Thou couldst desire no earthly thing, but still thou hadst it readily. Thy music still to play and sing; And yet thou wouldst not love me
Вычитала сегодня, что если кошак ведет себя "по-дурацки", то есть, как в левую заднюю взбредет, не опасаясь наказания и не ожидая похвалы, дело может быть не в том, что "морда наглая", а в самой настоящей депресии, какая бывает и у людей. Если при этом он пассивен, все время спит, и не интересуется окружающим, то это - точно депрессия.
читать дальшеКак и у людей, у котов депрессия возникает из-за сокращения выделения допамина и сератонина. И это видно по изменениям в мозге, именно в той части, которая отвечает за усвоенные, выученные навыки. Например, кота прекрасно приучили к лотку, никаких проблем не было, и вдруг он начинает гадить, где придется, совершенно не реагируя на наказания или уговоры. Довольно типично. Так вот, он делает это не из вредности. Он потерял связь между реальностью и выученным. Обычно причина в том, что на животину вдруг перестали обращать внимание, или он получает внимания недостаточно.
Животному очень важно иметь возможность влиять на свою жизнь. Это мы думаем, что к чему-то своего пушистика приучили. А он просто усвоил набор жестов, звуков и поз, при помощи которых может вызывать у своих хозяев определенные эмоции и действия. Трагедия наступает, когда связь перестает работать: хозяин устал или болен, развод, новый партнер, рождение ребенка, сверхурочная работа - и становится не до кошачьих чувств. Кот попытается, конечно, приспособиться, но гормоны есть гормоны, и в организме животного всё связано со всем, как и у людей. Кот может стать "бешеным", то есть мельтешить все время и вопить, или апатичным, проводящим почти все время во сне. Во сне допамин и сератонин вырабатываются активнее, поэтому кот так же уходит в сон от тоскливой реальности, как и человек.
Кстати, еще одна причина для кошачьей депрессии: боль. Если ничего не изменилось в отношениях кота и хозяина, а кот явно уходит все глубже в депрессию, то у него что-то болит.
Что делать, если животина в депрессии. Для собак уже есть лекарства, потребление которых, увы, растет. С котами сложнее. Лекарств для них нет, возможна только терапия у специалистов, и сильно подозреваю, что специалистов по поведенческому тренингу котов достаточно мало, и стоят их услуги состояния. Так что уж лучше не допускать, чтобы кот впал в депрессию. Он так же нуждается в задачах и загадках, как и человек, ему нужно внимание и нежность, беседа и любовь, занимательные игрушки и совместное с хозяином время, возможность поохотиться и поозорничать. Как и человеческому партнеру.
Конечно, не все флегматичные коты - коты в депрессии. Кошачьи личности так же многообразны, как и человеческие. Есть абсолютно здоровые коты-пофигисты и коты-флегматики. Но они такими всегда были. А вот если поведение кота вдруг изменилось, то надо просто котом заняться. Не "по ушам", а поговорить по душам.
Бедные английские католики, которые оказались между молотом и наковальней. Они, в основной массе, не имели ни малейшего желания интриговать против собственной страны, подвергая опасности все, что они имели, играть со смертью или заключением. Но они не смели противостоять иезуитам. Ведь речь шла о спасении души. С одной стороны, их штрафовали за то, что они не посещают англиканские богослужения, и, несомненно, брали оштрафованных на заметку. С другой стороны, Рим категорически запрещал им молиться вместе с «сектантами».
читать дальшеИезуиты вразумляли свою английскую паству, что никакой закон не может их заставить публично объявлять причину, по которой они не посещают церковь. Плати штраф, и молись дома правильно, учили они. А если от них потребуют объяснений, то надо протестовать, ссылаясь на то, что посещение любой службы, отличной от католической, ввергнет в опасность душу католика. А ни одна страна, называющая себя христианской, не может требовать от человека пожертвовать спасением души. Тонко, не правда ли?
Если разобраться, то новые законы не притесняли тех, кто родился и вырос католиком. Преследовали только тех, кто укрывал эмиссаров из-за границы, и тех, кто переходил из протестантской веры в католическую. Только вот отказать укрывать этих эмиссаров было равнозначно тому, что отказавшийся вычеркивал этим себя из католической общины. Ведь эмиссары были посланниками папы и Рима, того, что представляло Бога на земле. А кто может считать себя христианином, переча воле Бога?
И все же, посол Мендоза рапортовал Филиппу Испанскому, что английские католики хоть и делают то, что от них ожидают в Риме, но делают это без всякого восторга.
Боюсь, что мне трудно понять отношение этих людей к религии. Вот грустный пример. У леди Стонор проживали восемь монахинь ордена св. Бригитты. После смерти королевы Мэри, они сбежали во Фландрию, но потом, узнав, что никакого антикатолического террора в Англии не случилось, вернулись на родину и осели в большом, богатом доме Стоноров. Королева прекрасно об этом знала, и не видела в ситуации ничего плохого: старые женщины при старой хозяйке, пусть себе живут привычной монастырской жизнью и молятся. Но стоило из-за границы приехать Кампиону и Парсонсу, как божьи девы словно взбесились. Они хотели месс, они хотели возможности исповедоваться и причаститься, они и слышать не хотели, чтобы отпустить прелатов на север, где те легко бы затерялись.
Не лучше обстояло дело и со студентами Оксфорда, которые были страстными протестантами при католической королеве, а теперь, при королеве протестантской, стали завзятыми католиками. Они буквально завернули Кампиона и Парсонса, потому что хотели послушать настоящую проповедь. Что двигало этими людьми? Хочется сказать, что глупость, но это, конечно, не так. Те же иезуиты прекрасно знали, что их ожидает в случае поимки, и вряд ли жаждали принять мученическую смерть. Но они уступали требованиям своей паствы.
Потом, когда Кампион был арестован, начались обширные аресты среди тех, кто оказывал поддержку эмиссарам. Они не слишком пострадали, но начался естественный откат: теперь вполне лояльные прежде короне родственники арестованных кинулись к Мендозе, требуя, чтобы Филипп, наконец, вмешался. Путь через Шотландию открыт, Мортона больше нет, у власти друзья Марии Стюарт. Филипп отвечал, что Мортона-то нет, но протестантизм в Шотландии никуда не делся – только что юный король и его родич, Эсмэ Стюарт, провозгласили себя протестантами и подписали конфессию весьма кальвинистского плана.
Есть один интересный момент в истории Кампиона. Еще до суда (а казнили его по решению суда), ему дали возможность диспута относительно протестантского понимания божественности. Он этого диспута требовал, и он его получил. Диспут проходил в часовне Тауэра и был открыт для публики. Говорильня продолжалась шесть часов, но, все-таки, свернула к неизбежному: кому бы подчинился Кампион, англичанин и подданный английской короны, если бы через шотландскую границу начали вторжение враги? Стал бы он вербовать солдат для Рима? Ведь расклад выглядел достаточно просто – Англия порвала с Римом, Рим объявил Англии войну. Как в этой ситуации должен вести себя англичанин, пусть и католик? В общем, диспут закончился тем, что дело Кампиона признали политическим, а не религиозным, и передали его гражданскому суду. Это был довольно значительный прецедент, последствия которого известны. У католиков ведь тоже есть своя «Книга Мучеников», пообширнее протестантской.
В тот момент в Англии находился с визитом Франсуа Анжу, поэтому, конечно, защитники Кампиона попытались воздействовать на королеву через него. Но Франсуа просто отказался разговаривать с аббатом-французом на эту тему. И, вероятно, здраво поступил. Англичане, впрочем, были достаточно вежливы, чтобы не казнить Кампиона, пока Франсуа был в стране. И, в принципе, лучше бы вообще было им не устраивать публичной казни в атмосфере того времени. Потому что началась истерия мученичества.
Кампион был повешен, и потом четвертован – как государственный изменник. Так вот, некий Генри Волпол решил, что на него брызнула кровь Кампиона, немедленно стал католиком, примкнул к иезуитам, и не успокоился, пока его не казнили точно так же, на том же месте. Ночью кто-то утащил руку Кампиона, как святыню. Молодые Шервин и Брайант, студенты, гордо отвергли чуть ли не умоляющие просьбы сэра Ноллиса просто признать, что их преданность принадлежит королеве, а не Риму, и тем спасти свои жизни. Шервин, Брайант, а за ними и прочие, компромиссов не признавали.
Я никогда не пойму, чем руководствовались эти добровольные мученики. Но факт, что им удалось замутить в Англии то, что не удалось никаким отлучениям английской королевы, никакими интригами. Надо отдать должное иезуитам, они очень эффективно начали разрушать единство Англии изнутри. На фоне этого утверждение, что Англию спас Фрэнсис Уолсингем, не выглядит преувеличением.